Ирвин Шоу — имя, для англоязычной литературы второй половины XX века не просто заметное, но значительное. Талант этого писателя, при всей его современности, словно бы вышел из прошлого столетия. Ирвин Шоу стал одним из немногих писателей, способных облекать высокую литературу в обманчиво простую форму занимательной беллетристики.

Две недели в чужом городе. Время переосмыслить свою жизнь? Время пережить заново прошлое - или начать сначала? Начать с нуля? Попытаться отыграть назад прошлые неудачи и ошибки? Превратить старую муку и ненависть в новую нежность и любовь? Две недели в чужом городе. Время перемен…

Роман о любви, ненависти, нежности и жестокости, одиночестве человека, его стремлении разгадать свою внутреннюю сущность, о насилии, как неотъемлемой составной части современной цивилизации. В романе есть все: стремительно развивающееся действие, яркость и колоритность характеров мира кинематографа. И Вечный город…

От себя
Мне кажется, что по всем книгам Ирвина Шоу можно снимать фильмы, во всяком случае у меня в голове сразу рисуются кадры, такие, знаете, из фильмов Вуди Алена.

Настолько удачно выстроенные образы героев, хитросплетения вокруг главного персонажа, красивая концовка — все это позволило мне читать книгу с громадным удовольствием.

Сюжет строится вокруг двух недель жизни Джека, некогда бывшего актера, в настоящем занимающегося бюрократической работой в НАТО. Его друг юности, удачливый в прошлом режиссер, приглашает поработать над очередным фильмом в Рим. Джек уезжает от семьи, работы и ... окунается в свою молодость.

На глазах ее выступили слезы. Она шагнула к нему. Неподвижный, растерянный, он стоял, как бы наблюдая за происходящим со стороны. Она обняла его и поцеловала. Он не закрыл глаза; тело его было напряженным, неподатливым. Он вспомнил вкус ее губ. Ее нежность. Он стоял, не шевелясь, испытывая желание обнять Веронику. «Почему нет? Почему нет»? – думал он. Новая жизнь. Почему не начать ее с женщиной, которую я хочу столь сильно? Досчитаю до десяти, решил он, и скажу ей, что люблю ее (позже мы установим истину), что она не должна уходить. Новая жизнь. Сегодня – день начала новой жизни. Он заставил себя считать. Дошел до шести, испытывая головокружение, с трудом держась на ногах.

И тут она вырвалась из его объятий.
– Это безумие, – тихо вымолвила она. – Я дура.»

– Она знает, что рано или поздно я пойду на все. Знает, что я не могу без нее жить.

– Ерунда, – резко произнес Джек. – Любой человек может жить без кого угодно.»

– Не могу выразить, как я рад тому, что вы остаетесь с нами, – сказал Холт. – Ваше присутствие вселяет в меня чувство уверенности. Мы нуждались в человеке, подобном вам. Надежном, ответственном, тактичном.

Эпитафия для моей могилы, подумал Джек. Здесь покоился Ответственный человек.»

– Верующие, – повторила Карлотта. – Обманутые люди.
– Нет, – сказал он, – не обманутые. Облагороженные. Я им завидую. Безумно завидую всем истинно верующим.
– Тогда почему ты сам не стал верующим? – спросила Карлотта. – Неужели тебе не хочется обрести душевное равновесие?
– Почему не стал верующим? – сказал Джек. – Тебе говорят – веруй. Это все равно что сказать – будь красив. Я бы хотел быть красивым…»

– Ты не хочешь, чтобы я переехала в Париж, – произнесла Вероника.
– Конечно хочу, – почти не кривя душой, заверил ее Джек. – С чего ты это взяла?
– Ты так странно молчишь, – сказала Вероника.

О, Господи, еще одна женщина пытается угадать, что скрывается за моим молчанием.»

– Кто бы ни был в этом виноват, – с горечью произнесла она, – страдаю всегда я. И с каждым разом все сильнее. Я тебя обманула. Мне больше лет, чем я тебе сказала. Мне уже двадцать семь. Я поднялась тогда в свой номер, села одна в моей комнате и подумала: «Если это называется любовью, она мне не нужна, я не способна с ней совладать». Я слишком ранима, чтобы быть свободной. Слишком много отдаю. Можешь улыбаться, если хочешь. Но это правда, я поняла это тем вечером. А утром следующего дня улетела в Цюрих. Я поступила разумно, я защищала себя. Что в этом плохого? Ты не знаешь, как трудно девушке жить одной в этом городе – едва сводя концы с концами – переходя из рук в руки – завися от случая – обедая и ложась в постель с разными людьми.»

Уровень шума в изысканно убранной гостиной только начал повышаться; хриплый мужской смех заглушал звонкое женское щебетанье, усиленное алкоголем. Охотники и охотницы, возбужденные обилием дичи, стреляющие по всему, что движется, переходили от одной группы к другой, стремясь занять наиболее удобную позицию в многоязычной толпе. В молодости, до первой женитьбы и в промежутках между браками, Джек охотно посещал подобные многолюдные сборища, где ничто не связывало приглашенных друг с другом, почти никто никого прежде не знал и практически не мог встретить в будущем; это сообщество не признавало условностей и не обладало четкой инфраструктурой. Точнее, инфраструктура формировалась каждый раз заново, она существовала с семи часов вечера до десяти, а позже разрушалась; каждый вечер во всех столицах мира подогретые алкоголем люди ухаживали, флиртовали, знакомились, расставались, наносили друг другу обиды, льстили, интриговали; они прибывали в чьи-то дома и покидали их. »

Мы в любой момент способны совершить удивительное открытие. Даже сейчас мы можем многому научить Европу. Например – мы первыми оправились от потрясений войны. Спрашивается, почему? Да потому, что быстро признали себя побежденными. Поражение для итальянцев – вещь естественная, мы смирились с ним, как люди мирятся с плохой погодой. Не удалось одно, сказали мы себе, займемся другим. Французы же, эти рассудительные французы, – он с усмешкой поглядел на Деспьера, – до сих пор делают вид, будто они не потерпели поражения. Они вечно стоят в агрессивной позе и готовы броситься на каждого, кто скажет: «Вы проиграли». Они столь усердно защищают мифическое прошлое, что никак не могут шагнуть в настоящее. Я скажу вам кое-что еще об итальянцах и французах. Мир отпустил нам, итальянцам, наши грехи так быстро, потому что мы быстрее всех простили себя сами. Французы до сих пор не прощены – обратите внимание на ту горечь, что звучит и поныне в голосах ваших американских и английских друзей, а причина заключается в том, что французы сами не могут простить себе Ставиского, Блюма, линию Мажино, Петена, Лаваля, Дорио, даже де Голля [31]; итальянцы тем временем охотно простили себе не только свои поражения, но и победы – Аддис-Абебу, Гернику, Албанию, Грецию, Муссолини и короля, вторжение во Францию и тайную капитуляцию после сдачи Сицилии.»

Держись подальше от спален друзей, подумал Джек, мчась с Гвидо обратно в Рим мимо гробниц, и даже от гостиных друзей твоих друзей – подобные места хранят неприятные тайны.»

– Так вот, вся ваша жизнь построена на системе ограничений. Вы признаете обязательства любви, но строго ограниченные. То же самое справедливо в отношении вашей работы, но отдаваться ей полностью стал бы только полный кретин. Вы – человек с разорванной душой, современный, бесчестный, бесполезный, ненадежный варвар.»

– Я не стану сердиться, если ты будешь задавать мне вопросы, – сказала она. – Я даже обрадуюсь. Я бы хотела остаться в твоей памяти надолго. Спрашивай о чем угодно.

Вероника замерла в ожидании; он понял, что по содержанию вопросов она будет оценивать его отношение к ней. Джека охватило чувство вины, поскольку до настоящего момента он не воспринимал ее как личность и не испытывал потребности узнать о ней нечто сверх того, что она сама рассказывала о себе без каких-либо просьб с его стороны. Знание порождает эмоциональную вовлеченность, привязанность. Вероника, очевидно, догадывалась об этом; движимая вечной женской тягой к осложнению отношений, она хотела, чтобы он узнал ее получше.»

– Он – человек, рожденный для печали, – произнес Макс. – Поэтому хорошо понимает горести других. Жаль, что у него так вышло с девушкой. Он ее сильно любит. Слишком сильно. Поэтому она и ушла от него. Если любишь кого-то столь сильно, это следует скрывать. В целях самозащиты. Он хотел владеть каждой минутой ее жизни. Это неправильно. Когда пьешь вино любви, кое-что надо оставлять в бокале.»

Они предавались любви истово, как люди, исполняющие священный ритуал. Они предавались любви медленно, нетороп-ниво. Они предавались любви нежно, как бы боясь неосторожным движением причинить вред партнеру. Они предавались любви страстно, словно за истекшие годы в них накопился голод, который нельзя утолить одним единственным актом. Они предавались любви спокойно, обстоятельно, как старые любовники, испытывая в то же время восторг и волнение первой близости. Они одновременно находились у себя дома и на чужой территории, острота ощущений сочеталась с обыденностью чего-то хорошо знакомого. Наконец, они предавались любви радостно, прощая друг друга, обретая друг в друге долгое, всепоглощающее наслаждение.»